Игорь Северянин. Злата.

   24-го мая 190… г.
   Мы десять дней живем уже на даче,
   Я не скажу, чтоб очень был я рад,
   Но все-таки… У нас есть тощий сад,
   И за забором воду возят клячи;
   Чухонка нам приносит молоко,
   А булочник (как он и должен!) – булки;
   Мычат коровы в нашем переулке,
   И дама общества – Культура – далеко.
   Как водится на дачах, на террасе
   Мы “кушаем” и пьем противный чай;
   Смежаем взор на травяном матрасе
   И проклинаем дачу невзначай.
   Мы занимаем симпатичный флигель
   С скрипучими полами, с сквозняком;
   Мы отдыхаем сердцем и умом;
   Естественно, теперь до скучной книги ль.
   У нас весьма приятные соседи
   Maman в знакомстве с ними и в беседе;
   Но не для них чинил я карандаш,
   Чтоб иступить его без всякой темы;
   Нет, господа! Безвестный автор ваш
   Вас просит “сделать уши” для поэмы,
   Что началась на даче в летний день,
   Когда так солнце яростно светило,
   Когда цвела, как принято, сирень…
   Не правда ли, – я начал очень мило?
   7-го июня
   Четверг, как пятница, как понедельник-вторник,
   И воскресенье, как неделя вся;
   Хандрю отчаянно… И если бы не дворник,
   С которым мы три дня уже друзья,
   Я б утопился, может быть, в болоте…
   Но, к счастью, подвернулся инвалид;
   Он мне всегда о Боге говорит,
   А я ему о черте и… Эроте!..
   Как видите, в нас общего – ничуть.
   Но я привык в общественном компоте
   Свершать свой ультра-эксцентричный путь
   И не тужу о разных точках зренья,
   И не боюсь различия идей.
   И – верить ли? – в подвальном помещеньи
   Я нахожу не “хамов”, а людей.
   Ах, мама неправа, когда возмущена
   Знакомством низменным, бросает сыну:
   “Shoking!”
   Как часто сердце спит, когда наряден смокинг,
   И как оно живет у “выбросков со дна”!
   В одном maman права, (я спорить бы не стал!)
   – Ты опускаешься… В тебе так много риска.-
   О, спорить можно ли! – Я опускаюсь низко,
   Когда по лестнице спускаюсь я в подвал.
   10-го июня
   Пахом Панкратьевич – чудеснейший хохол
   И унтер-офицер (не кто-нибудь!) в отставке -
   Во мне себе партнера приобрел,
   И часто с ним мы любим делать “ставки”.
   Читатель, может быть, с презреньем мой дневник
   Отбросит, обозвав поэта: “алкоголик!”
   Пусть так… Но все-таки к себе нас тянет столик,
   А я давно уже красу его постиг.
   С Пахомом мы зайдем, случается, в трактир,
   Потребуем себе для развлеченья “шкалик”,
   В фонографе для нас “запустят” валик;
   Мы чокнемся и станем резать сыр.
   А как приятен с водкой огурец…
   Опять, читатель, хмуришься ты строго?
   Но ведь мы пьем “так”… чуточку… немного…
   И вовсе же не пьем мы, наконец!
   18-го июня
   Пахом меня сегодня звал к себе:
   – Зашли бы, – говорит, – ко мне вы, право;
   Нашли бы мы для Вас веселья и забаву;
   Не погнушайтеся, зайдите к “голытьбе”!
   Из слов его узнал, что у него есть дочь -
   Красавица… работает… портниха,
   Живут они и набожно, и тихо,
   Но так бедно… я рад бы им помочь.
   Зайду, зайду… Делиться с бедняком
   Познаньями и средствами – долг брата.
   Мне кажется, что дочь Пахома, Злата,
   Тут все-таки при чем-то… Но – при чем?
   22-го июня
   Она – божественна, она, Пахома дочь!
   Я познакомился сегодня с нею. Редко
   Я увлекаюсь так, но Злата – однолетка -
   Очаровательна!.. я рад бы ей… помочь!
   Блондинка… стройная… не девушка – мечта!
   Фарфоровая куколка, мимоза!
   Как говорит Ростан – Принцесса Греза!
   Как целомудренна, невинна и чиста!
   Она была со мной изысканно-любезна,
   Моя корректность ей понравилась вполне.
   Я – упоен! я в чувственном огне.
   Нет, как прелестна! как прелестна!
   Вот, не угодно ли, maman, в такой среде
   И ум, и грация, и аттрибуты такта…
   Я весь преобразился как-то!..
   Мы с нею сблизимся на лодке, на воде,
   Мы подружимся с ней, мы будем неразлучны!
   Хоть дорогой ценой, но я ее куплю!
   Я увидал ее, и вот уже люблю.
   Посмейте мне сказать, что жить на свете скучно!
   Но я-то Злате, я – хотелось знать бы – люб ль?
   Ответ мне время даст, пока же – за сонеты!
   Прощаясь с стариком, ему я сунул рубль,
   И он сказал: “Народ хороший вы – поэты”.
   3-го июля
   Вчера я в парке с Златою гулял.
   Она была в коричневом костюме.
   Ее лицо застыло в тайной думе.
   Мне кажется, я тайну отгадал:
   Она во мне боится дон-жуана,
   Должно быть, встретить; сдержанная речь,
   Холодный тон, пожатье круглых плеч -
   Мне говорят, что жертвою обмана
   Не хочет, нет, в угоду страсти, пасть.
   Прекрасный взгляд!.. Бывает все же страсть,
   Когда не рассуждаешь… Поздно ль, рано
   И ты узнаешь, Злата, страсти чад;
   Тогда… тогда я буду триумфатор!
   Мы создадим на севере экватор!
   Как зацветет тогда наш чахлый сад!
   Мы долго шли. Вдали виднелись хаты.
   Пить захотелось… отыскали ключ.
   Горячим золотом нас жег июльский луч,
   И золотом горели косы Златы.
   24-го июля
   Вот уж два месяца мы обитаем здесь,
   И больше месяца знаком я с милой Златой.
   Вздыхаю я, любовию объятый,
   И тщетно думаю, сгорая страстью весь,
   Зажечь ответную: она непобедима,
   Ведет себя она с большим умом.
   Мои искания ее минуют мимо,
   И я терзаюся… Ну, удружил Пахом!
   Зачем он звал меня? зачем знакомил с Златой?
   Не знал бы я ее и ведал бы покой.
   Больное сердце починить заплатой
   Забвения – труд сложный и пустой.
   Мне не забыть ее, мою Принцессу Грезу,
   Я ею побежден, я ею лишь дышу,
   В мечтах ее всегда одну ношу
   И, ненавидя серой жизни прозу,
   Рвясь вечно ввысь, – в подвал к ней прихожу.
   1-го августа
   Что это – явь иль сон, приснившийся вчера
   На сонном озере, в тени густых акаций?
   Как жаль, что статуи тяжеловесных граций -
   Свидетели его – для скорости пера
   Не могут разрешить недоуменья.
   Я Златою любим? я Злате дорог? Нет!
   Не может быть такого упоенья!
   Я грезил попросту… я попросту – “поэт”!
   Мне все пригрезилось: и вечер над водой,
   И томная луна, разнежившая души,
   И этот соловей, в груди зажегший зной,
   И бой сердец все тише, глуше…
   Мне все пригрезилось: и грустный монолог,
   И слезы чистые любви моей священной,
   Задумчивый мой взор, мой голос вдохновенный
   И в милых мне глазах сверкнувший огонек;
   И руки белые, обвившие мне шею,
   И алые уста, взбурлившие мне кровь,
   И речи страстные в молчании аллеи,
   И девственной любви вся эта жуть и новь!
   Какой однако сон! Как в памяти он ясен!
   Детали мелкие рельефны и ясны,
   Я даже помню бледный тон луны…
   Да, это сон! и он, как сон, прекрасен!
   2-го августа
   То был не сон, а, к ужасу, конец
   Моей любви, моих очарований…
   Сегодня мне принес ее отец
   Короткое посланье:
   “Я отдалась: ты полюбился мне.
   Дороги наши разны, – души близки.
   Я замуж не пойду, а в роли одалиски
   Быть не хочу… Забудь о дивном сне”.
   Проснулась ночь и вздрогнула роса,
   А я застыл, и мысль плыла без формы.
   3-го августа, 7 час. утра.
   Она скончалась ночью, в три часа,
   От хлороформа.