Игорь Северянин. Белая улыбка.

   Есть в лесу, где шелковые пихты,
   Дней былых охотничий дворец.
   Есть о нем легенды. Слышать их ты
   Если хочешь, верь, а то – конец!..
   У казны купил дворец помещик,
   Да полвека умер он уж вот;
   После жил лет семь старик-объездчик,
   А теперь никто в нем не живет.
   Раз случилось так: собралось трое
   Нас, любивших старые дома,
   И, хотя бы были не герои,
   Но легенд истлевшие тома
   Вызывали в нас подъем духовный,
   Обостряли нервы до границ:
   Сердце билось песнею неровной
   И от жути взор склонялся ниц.
   И пошли мы в темные покои,
   Под лучами солнца, как щита.
   Нам кивали белые левкои
   Грустно вслед, светлы как нищета.
   Долго шли мы анфиладой комнат,
   Удивленно слушая шаги;
   Да, покои много звуков помнят,
   Но как звякнут – в сторону беги!..
   На широких дедовских диванах
   Приседали мы, – тогда в углах
   Колыхались на обоях рваных
   Паутины в солнечных лучах.
   Усмехались нам кариатиды,
   Удержав ладонью потолки,
   В их глазах – застывшие обиды,
   Только уст дрожали уголки…
   Но одна из этих вечных статуй
   Как-то странно мнилась мне добра;
   И смотрел я, трепетом объятый,
   На нее, молчавшую у бра.
   Жутко стало мне, но на пороге,
   Посмотрев опять из-за дверей
   И ее увидев, весь в тревоге,
   Догонять стал спутников скорей.
   Долго-долго белая улыбка
   Белых уст тревожила меня…
   Долго-долго сердце шибко-шибко,
   Шибко билось, умереть маня.

   На чердак мы шли одной из лестниц,
   И скрипела лестница, как кость.
   Ждали мы таинственных предвестниц
   Тех краев, где греза наша – гость.
   На полу – осколки, хлам и ветошь.
   Было сорно, пыльно; а в окно
   Заглянуло солнце… Ну и свет уж
   Лило к нам насмешливо оно!
   Зто солнце было – не такое,
   Как привыкли солнце видеть мы -
   Мертвое, в задумчивом покое,
   Иначе блестит оно из тьмы;
   Этот свет не греет, не покоит,
   В нем бессильный любопытный гнев.
   Я молчу… Мне страшно… Сердце ноет…
   Каменеют щеки, побледнев…

   Это – что? откуда? что за диво!
   Смотрим мы и видим, у трубы
   Перья… Кровь… В окно кивнула ива,
   Но молчит отчаяньем рабы.
   Белая, как снег крещенский, птичка
   На сырых опилках чердака
   Умирала тихо… С ней проститься
   Прислан был я кем издалека?
   Разум мой истерзан был, как перья
   Снежной птицы, умерщвленной кем?
   В этом доме, царстве суеверья,
   Я молчал, догадкой сердца нем…
   Вдруг улыбка белая на клюве
   У нее расплылась, потекла…
   Ум застыл, а сердце, как Везувий,
   Затряслось, – и в раме два стекла
   Дребезжали от его биенья,
   И звенели, тихо дребезжа…
   Я внимал, в гипнозе упоенья,
   Хлыстиком полившего дождя.
   И казалось мне, что с пьедестала
   Отошла сестра кариатид
   И бредет по комнатам устало,
   Напевая отзвук панихид.
   Вот скрипят на лестницах ступени,
   Вот хрипит на ржавой меди дверь…
   И в глазах лилово, – от сирени,
   Иль от страха, знаю ль я теперь!..
   Как нарочно, спутники безмолвны…
   Где они? Не вижу. Где они?
   А вдали бушуют где-то волны…
   Сумрак… дождь… и молнии огни…
   – Защити! Спаси меня! Помилуй!
   Не хочу я белых этих уст!..-
   Но она уж близко, шепчет: “милый…”
   Этот мертвый звук, как бездна, пуст…
   Каюсь я, я вижу – крепнет солнце,
   Все властнее вспыхивает луч,
   И ко мне сквозь мокрое оконце,
   Как надежда, светит из-за туч.
   Все бодрей, ровней биенье сердца,
   Веселеет быстро все кругом.
   Я бегу… вот лестница, вот дверца,-
   И расстался с домом, как с врагом.

   Как кивают мне любовно клены!
   Как смеются розы и сирень!
   Как лужайки весело-зелены,
   И тюльпанов каски набекрень!
   Будьте вы, цветы, благословенны!
   Да сияй вовеки солнца свет!
   Только те спасутся, кто нетленны!
   Только тот прощен, кто дал ответ!
   Ивановка
   Охотничий дворец.