Игорь Северянин. Поэза детства моего и отрочества.

   Когда еще мне было девять,
   Как Кантэнак – стакана, строф
   Искала крыльчатая лебедь,
   Душа, вдыхая Петергоф.
   У нас была большая дача,
   В саду игрушечный котэдж,
   Где я, всех взрослых озадача,
   От неги вешней мог истечь.
   Очарен Балтикою девной,
   Оласкан шелестами дюн,
   Уже я грезил королевной
   И звоном скандинавских струн.
   Я с первых весен был отрансен!
   Я с первых весен был грезэр!
   И золотом тисненный Гранстрэм -
   Мечты галантный кавалер.
   По волнам шли седые деды -
   Не паруса ли каравелл? -
   И отчего-то из “Рогнеды”
   Мне чей-то девий голос пел…
   И в шторм высокий тенор скальда
   Его глушил – возвестник слав…
   Шел на могильный холм Руальда
   Но брынским дебрям Изяслав.
   Мечты о детстве! вы счастливы!
   Вы хаотичны, как восторг!
   Вы упояете, как сливы,
   Лисицы, зайчики без норк!

   Но все-таки мне девять было,
   И был игрушечный котэдж,
   В котором – правда, это мило?-
   От грез ребенок мог истечь…
   В котэдже грезил я о Варе,
   О смуглой сверстнице, о том,
   Как раз у мамы в будуаре
   Я повенчался с ней тайком.
   Ну да, наш брак был озаконен,
   Иначе в девять лет нельзя:
   Коробкой тортной окоронен,
   Поцеловал невесту я.

   Прошло. Прошло с тех пор лет двадцать,
   И золотым осенним днем
   Случилось как-то мне скитаться
   По кладбищу. Цвело кругом.
   Пестрело. У Комиссаржевской
   Благоухала тишина.
   Вдруг крест с дощечкой, полной блеска
   И еле слышимого плеска:
   Варюша С. – Моя жена!
   Я улыбнулся. Что же боле
   Я сделать мог? Ушла – и пусть.
   Смешно бы говорить о боли,
   А грусть… всегда со мною грусть!

   И все еще мне девять. Дача -
   В столице дач. Сырой покров.
   Туман, конечно. Это значит -
   Опять все тот же Петергоф.
   Сижу в котэдже. Ряд плетеных
   Миньонных стульев. Я – в себе,
   А предо мною два влюбленных
   Наивных глаза. То – Бэбэ.
   Бэбэ! Но надо же представить:
   Моя соседка; молода,
   Как я, но чуточку лукавит.
   Однако, это не беда.
   Мы с ней вдвоем за файв-о-клоком.
   Она блондинка. Голос чист.
   И на лице лазурнооком -
   Улыбка, точно аметист.
   Бэбэ печальна, но улыбит
   Свое лицо, а глазы вниз.
   Она молчит, а чай наш выпит,
   И вскоре нас принудит мисс,
   Подъехав в английской коляске,
   С собою ехать в Монплезир,
   Где франтам будет делать глазки,
   А дети в неисходной ласке
   Шептать: “но это ж… votre plaisire?…”

   Череповец! пять лет я прожил
   В твоем огрязненном снегу,
   Где каждый реалист острожил,
   Где было пьянство и разгул.
   Что ни учитель – Передонов,
   Что ни судеец – Хлестаков.
   О, сколько муки, сколько стонов,
   Наивно-жалобных листков!
   Давно из памяти ты вытек,
   Ничтожный город на Шексне,
   И мой литературный выдвиг
   Замедлен по твоей вине…
   Тебя забвею. Вечно мокро
   В твоих обельменных глазах,
   Пускай грядущий мой биограф
   Тебя разносит в пух и прах!

   О, Суда! голубая Суда!
   Ты, внучка Волги! дочь Шексны!
   Как я хочу к тебе отсюда
   В твои одебренные сны!
   Осеверив свои стремленья,
   Тебя с собой перекрылив
   К тебе, река моя, – оленья
   За твой стремительный извив.
   Твой правый берег весь олесен,
   На берегу лиловый дом,
   Где возжигала столько песен
   Певунья в тускло-золотом.
   Я вновь желаю вас оперлить,
   Река и дева, две сестры.
   Ведь каждая из вас, как стерлядь:
   Прозрачно-струйны и остры.
   Теките в свет, душой поэта,
   Вы, русла моего пера,
   Сестра-мечта Елисавета
   И Суда, греза и сестра!
   Петербург
   Декабрь. 1912