Игорь Северянин. Мальва льда.

   Кто эта слезная тоскунья?
   Кто эта дева, мальва льда?
   Как ей идет горжетка кунья
   И шлем тонов “pastilles valda”…
   Блистальна глаз шатенки прорезь,
   Сверкальны стальные коньки,
   Когда в фигурах разузорясь,
   Она стремглавит вдоль реки.
   Глаза, коньки и лед – все стально,
   Студено, хрустко и блистально.
   Но кто ж она? но кто ж она?
   Омальвенная конькобежка?
   Японка? полька? иль норвежка?
   Ах, чья невеста? чья жена?
   Ничья жена, ничья невеста,
   Корнета русского вдова,
   Погибшего у Бухареста
   Назад, пожалуй, года два,
   В дни социального протеста.
   Сама не ведая – зачем,
   Она бежала за границу
   И обреклась мытарствам всем,
   Присущим беженцам. Страницу
   Пустую жизни дневника
   Тоской бесправья испещрила,
   И рожа жизни, как горилла,
   Ей глянула в лицо. Тоска
   Тягучая ее объяла…
   О, было много, стало мало
   Беспечных и сердечных дней.
   Старушка-мать больная с ней,
   Отец, измайловский полковник,
   И брата старшего вдова
   С девизом в жизни: “Трын-трава”
   И “каждый ухажер – любовник”…
   “О, Гриппе легче жить, чем мне,-
   Над ней задумывалась Липа,-
   Она не видит слез и всхлипа
   И видит лишь фонарь в луне…
   Ей не дано в луне планету
   Почувствовать, ей не дано…
   Ее игривому лорнету
   Все одинаково равно,
   Будь то луна иль Кордильеры…
   И если это не форшмак,
   Не розы и не гондольеры,
   Какой бы ты там ни был маг,
   Ты сердцем Гриппы не омагишь
   И перед нею в лужу “лягешь”
   И легши, в слезах « потекёшь»…”

   Читатель! Кстати: где найдешь
   Такую ты интеллигентку,
   Окончившую институт,
   Чтоб грамотной была! На стенку
   Не лезь, обиженная: тут
   Преувеличенного мало…
   Не ты одна, поверь, ломала,
   Коверкая, родной язык…
   Предслышу я злорадный зык
   Своих критических кретинов,
   Что я не меньше Гриппы сам
   Повинен в этой ломке… Гам
   Их пустозвончатый откинув,
   Им в назиданье преподам
   Урок: не лаять скверной моськой
   На величавого слона.
   Послушай, критика! Ты брось-ка
   Вести себя, как девка Фроська:
   По существу соль солона!..
   И как атласист лоский лацкан
   И аморальна “фея тьмы”,
   Так критика всегда дурацка:
   Над этим думали ведь мы…
   О, “девка Фроська”! Просто здесь-ка
   Ты символ критики шальной.
   Продумай термин мой и взвесь-ка
   Его значенье, шут хмельной.
   Попутно критике дав бокса,
   От темы сильно я отвлекся,
   И, Липу с Гриппой позабыв,
   Впал в свой излюбленный мотив.
   Мне в оправданье то, что силе
   Моей мешали эти тли:
   О, как они мне насолили!
   Как оскорбляли! Поносили!
   И довели бы до петли,-
   До смерти, – если б дерзновенен
   И смел я не был, как орел.
   Убил же Надсона Буренин,
   Безвременно в могилу свел…
   Я не был никогда поклонник
   Стереотипного нытья
   И сладковатого питья,
   Что горестный односторонник,
   “Студенческий поручик” вам,
   Сородичи, давал! Но сам,
   Как человек кристально честный,
   Бездарный Надсон был, и я
   Разгневан травлей неуместной
   Нововременского враля.

   Когда разгромленный Юденич
   В Прибалтику их приволок,
   Полковник Александр Евгеньич
   С женою вместе в тифе слег.
   Да, тиф, свирепствовавший в Нарве
   От Гунгенбурга и до Ярви,
   Порядочно людей скосил
   Слезами горести и скорби.
   Его бациллы разносил
   Бедняк – в узле, крестьянин – в торбе,
   Вагон – в скамейках, по полям
   И деревням болтливый ветер…
   Тиф только Орро не заметил
   И прикоснуться к тополям
   Не смел своей гребучей лапой.
   Как малярия под Анапой,
   Так тиф – под Орро… Без гроша
   В кармане Липа, пореша
   Спасти родителей от смерти,
   Истратив бывшее в конверте,
   Продать решилась кое-что
   Из наспех взятого: пальто
   Каракулевое, браслетку,
   Часы и ценный адамант.
   Недаром ибсеновский Бранд
   Закаливал тридцатилетку:
   Ее заботы и уход
   За страждущими не пропали,-
   И вот отец уже встает
   С постели в беженской опале;
   За ним поправилась и мать,
   Благодаря стараньям Липы.
   Поэтому легко понять,
   Что в этот год особо липы
   Благоуханные цветут,
   И чуждая ей деревушка
   Совсем особенный уют
   Таит в себе. И мать-старушка,
   К весне восставшая с одра
   Болезни, ей еще дороже…
   Как с Липою она добра!
   И папа, милый папа, – тоже!..
   “Ведь вот как нищие живут:
   Недоедая, прозябая,
   Справляют непривычный труд,
   Ан, глядь, не сдохнут, не умрут!”-
   Соседка молвила рябая.

   Увлекся Липою матрос,
   Двадцатилетний иноземец:
   Ей приносил букеты роз,
   А иногда и целый хлебец.
   Он был хороший мальчуган,
   Шикарь, кокет, поэт немного,
   Но он был скользким, как минога,
   В нее влюбленный Иоганн…
   Его сменил приват-доцент
   Гусь-Уткин, с рыжей ражей рожей,
   Он ей дарил аршины лент
   И туфли с лаковою кожей,
   И шоколад, и пепермент…
   За этим репортер прохожий
   Увлекся Липой, но без крыл
   И без бумажника в кармане,
   В пустячном, проходном романе
   Он ничего ей не дарил…
   Была ли Липа с ним близка?
   Но не были они ей близки.
   Ей эта жизнь была узка:
   Грязь, нищета, нужда, тоска
   И эти жалкие огрызки…
   Немудрено, когда хромой
   Сын лавочника, рослый Дмитрий,
   Игравший с огоньком на цитре,
   К ней начал свататься зимой,
   Она без долгих размышлений,
   Уставшая от оскорблений,
   Метнулась в брачную петлю,
   Забыв сказать ему “люблю”…
   1922 г.