Игорь Северянин. Невесомая.

   В этот вечер рыба не клевала,
   И мой стоящий галиот
   Плыл в финский эпос “Калевала”:
   Мечта свершала свой полет,
   И несмотря на то, что лодку
   Держали цепко якорьки
   И по соседнему болотку
   Бродили странные зверьки,
   Мысль отвлекавшие, – на это,
   Я повторяю: не смотря,-
   Междупланетная комета,
   Мечта летала, л т быстря,
   Моих озерных игр Прилепа
   С тоской рванула поплавок:
   Так был нарушен финский эпос,
   Который дать поэзу мог…
   Зевнув, удилище сложила
   И положила в галиот;
   Терпенье истощив, решила:
   “Сегодня рыба не клюет.
   Домой не хочется, однако:
   Люблю на озере закат.
   Побудем на воде до мрака,-
   Вернемся к ужину назад.
   Снимайся с якоря. Приякорь
   В Янтарной бухте, встав под скат,
   Где, помнишь, как-то куропаток
   Вспугнули мы, а сам меж тем
   Мне расскажи про психопаток:
   Ты, знаю, мастер этих тем”…
   Возможно ль отказать Прилепе
   В пустячной просьбе? Почему ж
   Моих былых великолепий
   Не вспомнить маленькую чушь?…

   – Среди моих “северянисток”,
   Я помню, были две сестры,
   Которых медицинский выступ -
   До времени и до поры -
   Их, этих дев, в меня влюбленных,
   Привел бы в дом умалишенных…
   Они прислали пару дюжин
   Мне писем, бегали вослед.
   Одна из этих двух “жемчужин”
   Подписывалась Violette
   И даже приезжала в Тойлу,
   Когда в пятнадцатом году
   Я жил на даче там, но “ой-ру”
   Я не люблю, ей на беду,
   Предпочитая “ой-ре” этой
   Нео-классический балет…
   И вот – осталась нераздетой,
   Раздеться жаждя, Violette…
   Что делать? Пьян иною “вишней
   В вине” я был тогда, и сон
   Иной я видел. Так излишне
   Истратилась на пансион
   Девица, проживя неделю,
   Мне назначая rendez-vous…
   Ответного не вызвав хмелю,
   Она вернулась на Неву.
   О, с лентой черною букеты,
   Подброшенные на крыльцо!
   О, незнакомой Виолетты
   Невиданное мной лицо!

   Ее сестра была смелее,
   И вот в один несчастный день
   Вдруг появилась на аллее
   “Ивановки”, как дребедень:
   Лет сорока пяти, очкаста,
   С бульдожьим ртом, бледна, как мел,
   Она себе сказала: “Баста
   Мечтать: да будет шаг мой смел!”
   И потому, без приглашенья,
   Не будучи знакома, вдруг,
   Как очень скверное виденье,
   Явилась; вызвав мой испуг.
   Моя жена (не ты, Прилепа,-
   Была другая – тип Зизи…)
   Шепнула: “Как она нелепа,
   И как трудны твои стези!..”
   Приехавшая психопатка
   Мне отпустила комплимент,
   Глаза закатывая сладко:
   “Вы – колоссальный декадент”…
   Твердила о своем восторге
   Пред “царственным” моим стихом
   И голосом кабацких оргий
   Читала, пополам с грехом,
   Мне самому мои пиесы
   На мой же собственный мотив!..
   И из себя, как поэтессы,
   Шипела, как локомотив,
   Бездарные стереотипы,
   Аляповатые клише…
   Ах, эти “цоканья” и “всхлипы”
   Мне были так не по душе!

   Я видел: между нами бездна,
   Но я молчал, молчал любезно,
   Давно приняв рецепт Гюго:
   С бездарью ссора бесполезна
   И не изменит ничего; -
   Бездарь не прекратит писанья,
   Какое б ты ей резюме
   Ни наложил; храни молчанье:
   Она себе ведь на уме…
   Когда какой-нибудь поэтик
   Стихами донимал Гюго,
   Гюго, стихи бросая эти,
   К себе любезно звал его,
   В изысканнейших выраженьях
   Благодаря его в письме
   За “истинное наслажденье”,
   За “луч, сияющий во тьме”…
   Когда ж “на зов” версификатор
   Шел “в гости”, пьяный от похвал,
   Величественный триумфатор
   Поэтика не принимал…
   Но я доступностью недаром
   Известен был на всю страну…
   Ах, я писателям поджарым
   Не намекал: “Я вас турну…”
   Всех принимая, слушал стойко,-
   До обморока иногда…
   Меня дурманили, как стойка
   В трактире, эти господа!
   Ты знаешь? эта графоманка
   Себе избрала псевдоним
   Шокирующий: “Северянка”-
   И стала действовать под ним!

   Хрустя, как бы жуя галеты,
   Она читала ерунду.
   Я, ради смеха, приведу
   Пародию на те куплеты:
   “Я лыжебежец и гарцор!
   Я грежу ль? да! о мглистый сланец
   Моих разбегов льдяный танец…”
   И дальше в этом роде вздор.
   В какой вошла она азарт
   И совершенно позабыла.
   Что выкрала, в разгаре пыла,
   “Моих разбегов льдяный старт”
   Из моего стихотворенья,
   Одно лишь слово изменя…
   Но я не высказал сомненья,
   Что эта строчка из меня!
   Она подумала, должно быть,
   Что я не знал своих стихов…
   Когда пускает лампа копоть,
   Фитиль я приспустить готов…
   А если это с опозданьем,
   Придется открывать окно…
   Так и с назойливым созданьем
   Мне было поступить дано,
   Но то впоследствии… Об этом
   Скажу всего в двух-трех словах.
   Вообразя себя поэтом,
   Она твердила о стихах
   Весьма решительно и нагло,
   Пока однажды не иссякла,
   Когда я сделал некий “взмах”…

   Один хороший мой знакомый,
   Большой ироник и шутник,
   Над поэтессой невесомой
   Смеясь в душе своей, поник
   Для вида грустно головою,
   И на вопрос ее, что с ним,-
   Ответил: “Занят я вдовою,-
   Царицей Ингрид я томим.
   Мне кажется, не с Вас ли Ингрид
   Написана? признайтесь мне…”
   И поэтесса глаз своих тигрит,
   Оставшись с ним наедине:
   “Да что Вы? разве я похожа
   На королеву? – говорит.
   И вдруг решает: “Hy, так что же?
   Конечно, это я – Ингрид!”
   С тех пор (о, бедная поэма!
   О, бедная моя мечта!)
   Воробушкина ищет крэма
   Для носа, носом занята.
   Воробушкина королевой
   Мнит не шутя себя, – всерьез
   И, будучи престарой девой,
   Томится от запретных грез.
   О, раз Воробушкина – Ингрид,
   Конечно, Эрик – сам поэт!..
   И снова взор она свой тигрит,
   Слагая тигровый куплет…

   Она приходит к нам так часто,
   Что чаще трудно приходить…
   Она по-прежнему очкаста,
   Еще очкастей, может быть!..
   Она такие “куры строит”,
   Что вспугивает даже кур,
   Она так охает, так ноет,
   Что Эрик был не белокур,
   А “вроде Вас – шатен кудрявый…
   И римский профиль… как у Вас…”
   С такой ухмылкою лукавой
   Подмигивает сивый глаз,
   Что я в отчаяньи тоскую
   И до упаду хохочу,
   Смотря на Ингрид, но такую,
   Какую вовсе не хочу…

   Могло бы это продолжаться
   До бесконечности, но раз
   Пришлось заночевать остаться
   Версификаторше у нас.
   Но прежде чем уснуть в столовой,
   Она спросила у жены:
   “Ваш муж, не правда ли, бедовый?
   Вы поручиться мне должны,
   Что выйду…” Легкая заминка
   В ее чудовищных словах.
   О, святость фразы Метэрлинка
   В гнилых кощунственных устах!
   А утром с наглою ухмылкой
   Смотрела прямо мне в глаза,
   Игриво помахала вилкой,
   Рот по привычке облизав…
   И вдруг внезапно вопросила,
   Что называется, врасплох:
   “Не правда ль, я большая сила
   И стих мой далеко не плох?”
   Но я, женой предупрежденный
   О фразе дерзостно-больной,
   Сказал, сердито раздраженный
   Всей этой вздорной чепухой,
   О всем о том, что накипело
   В глубинах сердца моего,
   Чего сказать бы не посмела
   Корректность Виктора Гюго!

   Я разобрал ее стихозы
   “По косточкам”, как говорят,
   Все эти “розы” и “березы”,
   Поставил все “заставки” в ряд,-
   Все эти “алые закаты”,
   Все эти “шумные моря”.
   Все эти “пышные палаты”,-
   Всю дрянь, короче говоря!
   И указал, какой шутихой
   Она является у нас…
   Воробушкина стала тихой,
   Как бы готовясь “ананас,-
   Как метко выразился Белый,-
   С размаха в небо запустить”…
   Да, стала тихой, оробелой,
   Казалось, жаждущей грустить…
   И вдруг, с ухмылкой нездоровой,
   Шепнула, потупляя глаз:
   “Вы оттого такой суровый,
   Что до сих пор не отдалась
   Я Вам, как этого Вы ждали…
   Сознайтесь, ждали ведь?”– Мой смех,
   Прилепа, слышен был из дали,
   Из дали дней далеких тех.
   ____________________
   Я, хохоча, срывал морошку.
   Жена, со смехом в свой черед,
   Готовясь “размотать дорожку”,
   Сказала: “Полный ход вперед!”
   1924