Игорь Северянин. Отравленные уста.

   …И снова надолго зима седьмой раз засыпала,
   И в лунной улыбке слезилось унынье опала,
   И лес лунодумный, казалося, был акварель сам,
   А поезд стихийно скользил по сверкающим рельсам;
   Дышал паровоз тяжело; вздохи были так дымны;
   Свистки распевали протяжно безумные гимны.

   В купэ, где напоенный лунными грезами воздух
   Мечтал с нею вместе, с ней, ясно-неясной, как
   грез дух,
   Вошел он, преследуем прошлым, преследуем вечно.
   Их взоры струили блаженную боль бесконечно.
   Он сел машинально напротив нее, озаренный
   Луной, понимавшей страданья души осребренной.

   И не было слова, и не было жажды созвучья,
   И грезами груди дышали; и голые сучья
   Пророчили в окна о шествии Истины голой,
   Что шла к двум сердцам, шла походкой
   тоскливо-тяжелой.
   Когда же в сердца одновременно грохнули стуки,
   Враги протянули – любовью зажженные руки.

   И грезы запели, танцуя, сплетаясь в узоры,
   И прошлым друзья не взглянули друг другу во взоры.
   А если и было когда-нибудь прошлое – в миге
   Оно позабылось, как строчки бессвязные – в книге.
   – Твоя, – прошептала, вспугнув тишину, пассажирка.
   Звук сердца заискрил, как камень – холодная кирка.
   “Вина прощена”,– улыбнулося чувство рассудку.
   “Она”, завесенясь, смахнула слезу-незабудку.

   Он пал к ней на грудь, как на розы атласистый венчик
   Пчела упадает, как в воду – обманутый птенчик.
   И в каждой мечте и души зачарованной фибре
   Порхали, кружились, крылили желанья-колибри.
   – Вздымается страсть, точно струй занесенные
   сабли!

   Уста ее пил он, не думая, царь ли он, раб ли…
   А губы ее, эти губы – как сладостный опий -
   Его уносили в страну дерзновенных утопий,
   И с каждою новой своею горячей печатью,
   Твердя о воскресшей любви всепобедном зачатьи,
   Его постепенно мертвили истомой атласа,
   Сливая нектар свой коварный застывшего часа.