Игорь Северянин. Превыкрутасная штучка.

   Профессор Юрий Никанорыч,-
   Мечтатель, девственник, минорыч,
   Своей Иронии жених,-
   Был вызван братом во Флориду
   На пару месяцев – у них
   Возобновленную “Аиду”
   Остилить в тонкостях. Доцент
   Ганс Энте, старый декадент,
   Его приятель, им попрошен
   Развлечь Иронию, пока
   Он ездит в древние века…
   Убожеством своим роскошен,
   Приходит Ганс под вечерок
   На ужин к гастроному Юре,
   Тая амуровые дури,
   Весь риторический порок…
   Иронию жених знакомит
   С приват-доцентом; декаданс
   В глазах Иронии огромит
   Огромный гномный томный Ганс…
   Лукавый Юрий Никанорыч,
   Постигши Ганса существо,
   Затаивает в сердце горечь,
   Представив девушке его:
   Теперь решается задача
   О верности невесты: сдача
   Ее фон-Энте разлучит
   Его с Иронией, а твердость
   Соединит навек… Но щит
   Иронии – любовь и гордость -
   Так металлически звучит…
   Профессор этим обнадежен.
   А завтра чемодан уложен
   И взят на пароход билет…
   Вот вкратце фабулы скелет.

   Ганс Энте, ражий трехаршинник,
   Шар рыжий несший на плечах,
   Промозглик, плесенник и тинник,
   Ухаживатель-паутинник,
   Мордарь, полвечник, – цвел (не чах!..)
   Он был быкастый здоровенник,
   С автомобильным животом,
   Насмешник, скрытник, сокровенник
   С жасминно-тенорящим ртом…
   И, чванясь выправкой корсетной,
   Он палчил стародевной мисс,
   В нем клокотала похоть Этной,
   Взор прикошачивал: “Кис-кис…”
   Рыжеволосый, ражелицый,
   Но с проседью волос и щек,
   Он волочился за девицей,
   Как моложавый старичок.
   И говорливым сивоглазьем,
   Как настоящий верещак,
   Красующимся безобразьем
   “Спортивил” вечно натощак,
   Боясь отяжеленья членов
   И сытой вялости, как пленов,
   Способных “плюсы” минусить
   И потом тело оросить…
   И пусть не всей душой, – всем телом
   Он влекся к женщине самцом…
   Во вл ке, судорог хотелом,
   Он грезил слитчатым концом…
   Предупредительно молчащий,
   Безразговорно-говорящий
   Лишь плотским напряженьем глаз,
   Сквозь кисею и сквозь атлас
   Он видел в женщине источник,
   Резервуар услад мужских,
   Ганс Энте, этот страстносочник
   Поползновений воровских…
   Утонченностью половою
   Всех фавнов перещеголял,
   Когда, в желаньях полувоя,
   Осамчив женщин, оголял…
   И ожеланенные жены,
   Его хотеньем разожжены,
   Его упорством сражены,
   Дрожа, готовые пролиться,
   В бред обезличенные лица
   Бросали позывом жены…

   Ирония была девичка,
   Как говорится, полевичка,
   Лисичка, птичка, лесовичка:
   Поет, дичится и хитрит.
   Она умнее горожанок,
   Изысканнее парижайок,
   Студеней льда и скользче санок,
   И сангвистичнее, чем бритт.
   Она – то просолонь, то тучка,
   Превыкрутаснейшая штучка,
   Неуловима, как налим…
   И жаждою ее палим,
   К ней Ганс зальнул своими “льнами”,
   Иначе, говоря меж нами:
   Ее оженщинить решил…
   Во всеоружьи разных шил,
   Отмычек чувственности женской:
   Конфект, ликеров и помад,
   Ее вовлек он в аромат
   Страны блаженной и блаженской,
   Ороив внешне свой Эреб,
   Как место непотребных треб
   Клокочущей кипящей плоти…
   И очутилось в позолоте,
   Сусальной, как оса средь сов,
   Как колоннада на болоте,
   Дитя олисенных лесов…
   Он в доме закрывал засов,
   Уча ее, подчас, конфете,
   Ликеря трезвый мозг ее,
   Сначала речил ей о Фете,
   Точа исподтишка копье
   Для чувственности лесовички,
   Змеившей на плечи косички;
   Затем ей Веннингера дал -
   Для однобочья изученья -
   Теорию предназначенья
   Паденья женщины… Скандал
   Он произвел в дичке-девичке;
   Дал Гансу отповедь дичок:
   “О, Ваш философ – дурачок!
   В мороз, должно быть, рукавички
   Стащили девки с белых рук
   Философа, и он вокруг
   Себя стал поносить всех девок,
   Морозя пальцы и ладонь…
   Поглубже мысль мою одонь,
   Желающий: флажки без древок -
   Пожалуй, вовсе не флажки,
   Как без начинки пирожки…
   Так и отвергнутый философ,
   Чей взгляд на женщин стоеросов…”
   И иронически свистя,
   Мотивы страстного романса,
   Ирония глядит на Ганса,
   Который, пять минут спустя,
   Ей говорит: “Вы слишком детски
   На это смотрите…” А та:
   “Нет-с, кэта выглядит по-кэтски,
   Когда взирает на кота…”
   Ирония гадает: “Юрий
   Считает Ганса другом-бурей.
   Не отпущу его: пусть штиль -
   Излюбленный наш будет стиль,
   А там посмотрим…”

   Трехаршинник
   Зовет ее к реке в осинник.
   Она идет и, на пенек
   Присев, мелодийку мурлычет.
   Мордарь кроваво взоры бычет,
   И снова страсть – его конек.
   Его седлает вновь мордарь,
   Юля на нем вокруг девички.
   Она же думает: “Бездарь!
   Как ржавы все твои отмычки…”
   Не зная дум ее, рыжак
   То увивается лисою,
   А то, от похоти дрожа,
   К медвяной Ире льнет осою…
   И между тем, как апельсин
   Заката Ира лепесточит,-
   Ганс, – дрожее листа осин,-
   Поцеловать девичку хочет.
   И захотев, – хотя вспотев,
   Наструниваясь, точно тобик,
   Веснущатый целует лобик…
   Ирония приходит в гнев:
   “Эй, Вы, изысканный Петроний,
   Вы поступаете, как клен!..
   Иронии – не из Ален,
   Прошу не оскорблять Ироний!
   Я запрещаю Вам”. – “Вы? мне?”-
   “Да, я и Юрий. Это ясно?…
   Молчите! возражать напрасно…
   И дальше: раз наедине
   Я с Вами остаюсь, Вам надо б
   Знать точно, как вести себя
   Со мною. Стыдно. Даже запад
   Бледнеет, лик свой оробя,
   Пред Вашей наглостью. Что Юрий
   Вам скажет, возвратясь?”– Понурив
   Сконфуженно-корсетный стан,
   Ганс Энте прошептал: “Ростан
   Влагал в уста фазаньей самке,
   Фазана поджидавшей в ямке,
   Слова иные…”– “Вы – фазан?-
   Ирония спросила едко,-
   Но я не птица. Потому
   Нам не понять друг друга. Клетка
   Нужна фазану моему”.-
   Ганс загорелся: “Вы сказали:
   Фазану моему? Я – Ваш?!..”
   “Да, как покорный карандаш…
   Довольны этим Вы едва ли.
   Но шутки в сторону. Прошу
   Немедленно очестить слово -
   Со мной держать себя толково.
   Впредь грудь Вам кровью орошу,
   Просталив Вас за оскорбленье.
   Во всем отчет я Юре дам.
   Пока же надо по домам”.
   И Ганс подумал: “Вот тюлень я!
   И чтоб такой лесной дичок
   Да не попался в мой сачок?!”

   Ирония с пренебреженьем
   О Гансе думала в ту ночь
   И приготовилась к сраженьям,
   Чтоб опустить в нем пыл на дно,
   Чтоб отразить его пометче…
   Так странно: этот хищный кречет -
   Друг голубя. Что близит их?
   Как мог доверить мой жених
   Меня такому павиану?
   Здесь искус, умысел. Ну что ж,
   Я с Гансом осторожней стану:
   Посмотрим, Ганс, что ты возьмешь?
   Но он противен мне. С ним вовсе
   Я не хотела б больше встреч.
   О, как отвратен блекло-овсий
   Взгляд Ганса, сахаринья речь
   И вся его повадка кошья,
   Его заданье облапошья
   Доверье Юрия, весь он -
   Нелепый и тягучий сон!..
   Но избегать его – пожалуй,
   Он возомнит, что за себя
   Я не ручаюсь: он ведь шалый,
   Хотя летами обветшалый…
   Нет, надо Юре пособя
   В его желаньи, дать отпорный
   Урок доценту, чтоб он знал,
   Какой характер мой упорный,
   И одостоить тем финал”.

   Пять дней спустя, совсем нежданно,
   Приехал Юрий, заболев
   В дороге от мечты тосканной
   По “лучшей из живущих дев”…
   Ему Ирония подробно
   Все рассказала. Светолобно
   Профессор слушал, хохоча.
   Хотел он Гансу сгоряча
   Сказать, что вовсе не по-дружьи
   Тот поступал, во всеоружьи
   Своих соблазнов; но потом
   Махнул рукой и сел за том
   Труда “О шаткости морали
   И ненадежности друзей”,
   Невесте посвятив своей.
   Но этот труд друзья украли…
   Eesti– Toila
   1928 г. Март