Анализ и краткое содержание поэмы - Кому на Руси жить хорошо

Анализ и краткое содержание поэмы Николая Алексеевича Некрасова "Кому на Руси жить хорошо" 

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ

СЛУШАТЬ АУДИОКНИГУ

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ

Часть I
Пролог

В каком году — рассчитывай,

В какой земле — угадывай,

На столбовой дороженьке

Сошлись семь мужиков:

Семь временнообязанных,

Подтянутой губернии,

Уезда Терпигорева,

Пустопорожней волости,

Из смежных деревень:

Заплатова, Дырявина,

Разутова, Знобишина,

Горелова, Неелова —

Неурожайка тож,

Сошлися — и заспорили:

Кому живется весело,

Вольготно на Руси?

Роман сказал: помещику,

Демьян сказал: чиновнику,

Лука сказал: попу.

Купчине толстопузому! —

Сказали братья Губины,

Иван и Митродор.

Старик Пахом потужился

И молвил, в землю глядючи:

Вельможному боярину,

Министру государеву.

А Пров сказал: царю...

Мужик что бык: втемяшится

В башку какая блажь _;—

Колом ее оттудова

Не выбьешь: уцираются,

Всяк на своем стоит.

За спором мужики не замечают, как наступает вечер. Разложив костер, сбегали за водкой, закусили и опять принялись спорить, кому живется «весело, вольготно на Руси», даже подрались. В это время к костру подлетел птенчик, Пахом его поймал. Перед мужи­ками появляется птичка-пеночка, просит отпустить птенчика, а взамен рассказывает, как найти скатерть-самобранку. Пахом от­пускает птенчика, мужики идут указанным путем, находят ска­терть-самобранку. Решают, что пока не выяснят, кому живется «весело, вольготно на Руси», не возвращаться домой.

Глава 1

Поп

Мужики отправляются в путь. Вокруг «идут холмы пологие с полями, с сенокосами, а чаще с неудобною, заброшенной землей». Поначалу странникам встречаются крестьяне, «мастеровые, нищие, солдаты, ямщики». Мужики не спрашивают их, как им живется: «солдаты шилом бреются, солдаты дымом греются, — какое счастье тут?» К вечеру путникам встречается поп. Они спра­шивают его о поповском житье. Поп отвечает: «В чем счастие, по-вашему? Покой, богатство, честь...» Затем доказывает, что покоя у попа нет: грамота поповскому сынку достается трудно, священство поповичу обходится еще дороже. Попа призывают к умирающему в любое время дня и ночи, в любую глушь, в любую погоду. Приходится слушать предсмертные хрипы, видеть слезы сирот. Почета у попа тоже нет: «Скажите, православные, кого вы называете породой жеребячьею?.. С кем встречи вы боитеся, идя путем-дорогою?.. О ком слагаете вы сказки балагурные и песни непристойные и всякую хулу?..» Мужики соглашаются. Поп дока­зывает, что и богатства у попа тоже нет: раньше было множество дворянских усадеб — «что свадеб там игралося, что деток нарождалося на даровых хлебах!» А в настоящее время «рассеялись по­мещики по дальней чужеземщине и по Руси родной... Перевелись помещики, в усадьбах не живут они и умирать на старости уже не едут к нам... Никто теперь подрясника попу не подарит!»

Поп уезжает, мужики отправляются дальше.

Глава 2

Сельская ярмарка

Со всех сторон мужики видят скудное житье. В реке мужик купает коня. Странники спрашивают, куда делся из деревни народ. Тот отвечает, что ушел на ярмарку в село Кузьминское. Мужики решают тоже пойти на ярмарку. Следует описание ярмар­ки: народ торгуется, пьет, гуляет. Один мужик пропил все деньги вместо того, чтобы купить домашним подарков. Плачет перед на­родом, говорит, что жалко внучку, которой обещал гостинца. Народ слушает, жалеет его, но «вынуть два двугривенных — так сам ни с чем останешься». Однако некий Павлуша Веретенников, которого звали «барином» за то, что он «носил рубаху красную, поддевочку суконную, смазные сапоги», купил ему для внучки ботиночки. Старик даже забыл ему сказать спасибо, зато «крестья­не прочие так были разутешены, так рады, словно каждого он подарил рублем!» На ярмарке даже есть лавочка с книгами — вто­росортным чтивом, портретики генералов с множеством орденов.

Эх! Эх! Придет ли времечко,

Когда (приди, желанное!..)

Дадут понять крестьянину,

Что розь портрет портретику,

Что книга книге розь?

Когда мужик не Блюхера

И не милорда глупого —

Белинского и Гоголя

С базара понесет?

Ой, люди, люди русские!

Крестьяне православные!

Слыхали ли когда-нибудь Вы эти имена?

Странники смотрят представление в балагане — «комедию с Петрушкою, с козою-барабанщицей». Некоторые, как кончится комедия, идут «за ширмочки», братаются с актерами, которые «играли на помещика», а теперь «люди вольные, кто поднесет-попотчует, тот нам и господин». Все им щедро дают денег, подносят хмельного, сами выпивают с ними.

Глава 3
Пьяная ночь

Народ возвращается после ярмарки по домам. Все пьяные, «народ идет и падает, как будто из-за валиков картечью неприяте­ли палят по мужикам». Какой-то мужик закапывает свою поддев­ку, уверяя, что хоронит свою матушку. Два крестьянина тащут друг друга за бороды. В канаве бабы ссорятся: у кого дома хуже. Каждая говорит, что у нее. «Без ругани, как водится, словечко не промолвится, шальная, непотребная, слышней всего она!» Стран­ники видят Веретенникова, того, что пьяному мужику купил баш­маки для внучки. Тот говорит:

Умны крестьяне русские,

Одно нехорошо,

Что пьют до одурения,

Во рвы, канавы валятся —

Обидно поглядеть!

Один из присутствующих мужиков, Яким, возражает ему:

Нет меры хмелю русскому.

А горе наше мерили?

Работе мера есть?

Вино валит крестьянина,

А горе не валит его?

Работа не валит?

У каждого крестьянина                                                     

Душа что туча черная — Гневна, грозна, — и надо бы Громам греметь оттудова, Кровавым лить дождям,

А все вином кончается.

Мужики рассказывают Веретенникову о Якиме Нагом, кото­рый «живал когда-то в Питере, да угодил в тюрьму: с купцом тя­гаться вздумалось! Как липочка ободранный, вернулся он на роди­ну и за соху взялся». Однажды он накупил сыну картиночек, развесил их по стенам и «сам не меньше мальчика любил на них глядеть». Однажды деревня загорелась. У Якима было «за целый век накоплено целковых тридцать пять». Вместо того, чтобы спасать деньги, Яким начал снимать со стен картинки. Деньги сплавились в комок, за который скупщики предлагали потом всего одиннадцать рублей. А картинки Яким повесил и в новую избу. Яким подтверждает рассказ. Остальные с Якимом соглашаются:

Пьем — значит, силу чувствуем!

Придет печаль великая,

Как перестанем пить!

Работа не свалила бы,

Беда не одолела бы,

Нас хмель не одолит!

Идут молодцы, поют песню «про Волгу-матушку, про удаль молодецкую, про девичью красу». Под песню расплакалась «моло­душка одна», что она у мужа ревнивого на привязи, что он пьяный на возу храпит, но и во сне ее сторожит. Пытается спрыгнуть с воза, но муж «привстал — и бабу за косу, как редьку за вихор!». Стран­ники вспоминают о собственных женах, грустят по ним, хотят побыстрее узнать, кому «живется весело, вольготно на Руси», и вернуться домой.

Глава 4
Счастливые

Странники прохаживаются в праздничной толпе с ведром водки, добытой при помощи скатерти-самобранки. Кидают клич, есть ли счастливые среди присутствующих, обещают водки. Пер­вым приходит рассказывать о своем счастье тощий уволенный дья­чок, уверяет, что счастье «не в соболях, не в золоте, не в дорогих камнях», а в «благодушестве» и вере в царствие небесное, говорит, что тем и счастлив. Странники не дают ему водки. Следующей приходит старуха и говорит, что у нее на огороде уродилось «реп до тысячи», вкусных и крупных. Над бабкой посмеялись, водки не дали, сказали: «Ты дома выпей, старая, той репой закуси». Затем приходит солдат с медалями, говорит, что счастлив, так как был в двадцати сражениях, а не убит, били его палками, а не убили, голодал, а не умер. Ему дали водки. Следующим приходит камено­тес и рассказывает о своем счастье: он обладает большой силой — шутя управляется с огромным молотом. Ему возражает «мужик с одышкою, расслабленный, худой», советует не хвастаться силой, рассказывает, что и он когда-то обладал большой силой, был ка­менщиком, тоже хвастался, за что «бог и наказал». Подрядчик смекнул, что «простоват детинушка», и начал хвалить. «А я-то сдуру радуюсь, за четверых работаю!» Подрядчик подначивает ра­ботника, накладывает ему ношу «в четырнадцать пудов», которую тот вносит на второй этаж. С той поры он зачах. Едет помирать на родину. В вагоне начинается эпидемия, на станциях выгружают мертвых, каменщик бредит, ему чудится, что он режет петухов, но все-таки добирается живым домой — в этом и счастье.

Приходит дворовый человек, кричит, что у него счастье не му­жицкое, рассказывает, что «у князя Переметьева я был любимый раб», что дочка вместе с барышней училась французскому, что ей позволялось сидеть в присутствии госпожи. Хвастается, что «с французским лучшим трюфелем» лизал тарелки, допивал из рюмок иностранные напитки, а потому получил «благородную бо­лезнь» — «По ней я дворянин! Не вашей подлой хворостью, не хрипотой, не грыжею — болезнью благородною, какая только во­дится у первых лиц в империи» — подагрой. Странники прогоня­ют его, говоря, что у них «вино мужицкое». Следующим подходит белорус, утверждает, что его счастье в хлебушке, которого он может есть сколько угодно — «жую не нажуюсь», а в Белоруссии ел хлеб с мякиною и корой. Пришел мужик со свороченной на сторону скулой, промышлявший охотой на медведей, сказал, что товарищей его заломали медведи, а он жив. Странники поднесли и ему водки. Нищие хвастаются, что они счастливы, так как им часто подают большое подаяние. Странники поняли, что зря водку тратили:

Эй, счастие мужицкое!

Дырявое с заплатами,

Горбатое с мозолями,

Проваливай домой!

Странникам советуют о счастье спросить у Ермилы Гирина, ко­торый держал мельницу. По суду мельницу решают продать. На торгах Ермила торгуется с купцом Алтынниковым — каждый под­нимает цену. Ермила выиграл торг, но подьячие, изменив перво­начальные правила торгов, потребовали третью часть стоимости сразу. У Ермилы не было денег, до дома ему было ехать далеко, а деньги надо было внести в течение часа. Он пошел на торговую площадь и обратился к людям, все им рассказал. Попросил одол­жить ему денег, сказал, что в следующую пятницу всем деньги вернет. Люди откликнулись на его просьбу, дали ему денег — кто рубль, кто гривенник — набралось даже больше, чем нужно было. Ермила отдал деньги подьячим, мельница стала его. В следующую пятницу, как и обещал, он рассчитался со всеми. Записывать в прошлый раз было некогда, поэтому он отдавал деньги всем, кто подходил. Но никто не спросил лишнего, даже остался один рубль. Ермила долго ходил по площади, спрашивая, чей рубль. Не найдя владельца, отдал его нищим. Странники удивляются, почему народ поверил Ермиле. Им отвечают, что добился он этого прав­дою. Рассказывают, что Ермила был в вотчине князя Юрлова, пол­ковника жандармского корпуса, писарем. Он служил пять лет и ни с кого не брал мзды, был справедлив и внимателен к каждому. Но его выгнали. На его место пришел новый писарь — хапуга и про­хвост. Но скоро старый князь умер, приехал «князь молодень­кий», прогнал старых прихвостней и велел крестьянам избрать бурмистра. Все единодушно выбрали Ермилу, несмотря на его мо­лодость. Ермила все решал по справедливости, «в семь лет мирской копеечки под ноготь не зажал, в семь лет не тронул правого, не попустил виновному, душой не покривил». Один из присутствую­щих, священник, возражает, что это не так. Рассказчик соглаша­ется и рассказывает, что однажды Ермила «свихнулся» — из рек­рутчины меньшого брата Митрия «повыгородил», вместо Митрия пошел сын крестьянки Ненилы Власьевны. С того времени Ермила затосковал — не ест, не пьет, говорит, что преступник. Кается перед народом, говорит, что судил по совести, теперь пускай его судят, упал на колени перед Ненилой Власьевной. Кончилось тем, что сына Ненилы Власьевны вернули, Митрия забрали, наЕрмилу наложили штраф. Но Ермила после этого «год как шальной ходил», « как ни просила вотчина, от должности уволился », взял в аренду мельницу, установил на ней справедливый порядок — все шли строго по очереди. Рассказчик советует странникам сходить к Гирину. Другой крестьянин возражает, что «зря проходите», так как Ермил в остроге: поднялся бунт — по какой причине не ведо­мо — так что понадобились даже правительственные войска. Во избежание кровопролития решили обратиться к Ермиле Гирину, так как надеялись, что его народ послушает. Рассказ прерывается, так как при дороге завопил пьяный лакей (у которого подагра) — его секут за то, что попался в воровстве. По окончании наказания лакей вскакивает и опрометью бежит прочь — «болезнь ту благо­родную вдруг сняло как рукой!». Тот, кто рассказывал о бунте, собирается уходить, на вопросы странников о том, что было даль­ше, отвечает, что расскажет при следующей встрече.

Утром странники встречают коляску, в которой едет помещик.

Глава 5
Помещик

Помещик был «румяненький, осанистый, присадистый, шести­десяти лет; усы седые, длинные, ухватки молодецкие». Фамилия помещика — Оболт-Оболдуев. Он принимает мужиков за грабите­лей и даже выхватывает пистолет, но когда те рассказывают ему, в чем дело, помещик от души смеется, затем слезает с коляски, приказывает лакею подать подушку, рюмку хересу и начинает рас­сказывать про помещичье житье. Вначале заводит речь о древнос­ти своего рода: по отцу самый древний предок — татарин Оболт-Оболдуев, который волками и лисицами тешил государыню, за что ему было пожаловано два рубля (о чем упоминается в летописи двухсотлетней давности), а на именины государыни его медведь «ободрал». Странники замечают, что «с медведями немало их ша­тается прохвостов и теперь». Помещик кричит «Молчать!» и про­должает рассказ. По линии матери самый древний предок — князь Щепин, который (как гласит летопись трехсотлетней давности) вместе с каким-то Васькой Гусевым «пытал поджечь Москву, казну пограбить думали, да их казнили смертию». Помещик вспо­минает старые благословенные времена, когда «не только люди русские, сама природа русская покорствовала нам», роскошные пиры, жирные индейки, сочные наливки, актеров собственных вспоминает и «прислуги целый полк». С нежностью говорит 6 псо­вой охоте, которой увлекались помещики былых времен. А более всего помещик тоскует по неограниченной власти:

Кого хочу — помилую,

Кого хочу — казню.

Закон — мое желание!

Кулак — моя полиция!

Помещик рассказывает, каким он был добрым, как «в воскре­сенье светлое со всей своею вотчиной христосовался сам», утверж­дает, что на праздники в его дом для молитвы допускались крес­тьяне:

Страдало обоняние,

Сбивали после с вотчины

Баб отмывать полы!

Да чистота духовная

Тем самым сберегалося

Духовное родство!

По словам помещика, крестьяне отовсюду несли им «подарки добровольные». Теперь все пришло в упадок — «сословье благо­родное как будто все попряталось, повымерло!». Помещичьи дома разбирают на кирпичи, сады, которые растили много лет, крестья­не рубят на дрова, воруют лес.

Помещик недоумевает, почему «писаки праздные» призывают его учиться, трудиться, говорит, что он «не крестьянин-лапот­ник», а «божиею милостью российский дворянин».

Помещик сетует, что он живет в деревне сорок лет, но не может отличить ячменного колоса от ржаного, а его призывают трудить­ся.

Крестьяне сочувствуют помещику, думают про себя:

Порвалась цепь великая,

Порвалась — расскочилася:

Одним концом по барину,

Другим по мужику!..»

Часть 2
Последыш

Странники идут, видят сенокос. Давно не косили, захотелось поработать. Взяли у баб косы, начали косить. Внезапно с реки слышится музыка. Седой мужик по имени Влас объясняет, что это катается помещик в лодке. Подгоняет баб, говорит, что главное — не огорчить помещика. К берегу причаливают три лодки, в них старый седой помещик, приживалки, челядь, три барчонка, две красивые барыни, два усатых барина. Старый помещик обходит сенокос, придирается к одной скирде, что сено сырое, требует пере­сушить. Все перед ним заискивают и пытаются услужить. Когда помещик со своей свитой уходит завтракать, странники пристают с расспросами к Власу, который оказался бурмистром, интересу­ются, почему помещик распоряжается, хотя крепостное право от­менено, а значит, и сено, и луг, что косят, — не его. Влас расска­зывает, что помещик у них «особенный» — «весь век чудил, дурил, да вдруг гроза и грянула». Помещик не поверил. К нему приезжал сам губернатор, они долго спорили, а к вечеру барина хватил удар — отнялась левая половина тела, лежит без движе­ния. Приехали наследники — сыновья, «гвардейцы черноусые», с женами. Но старик выздоровел, а как услышал от сыновей об от­мене крепостного права, назвал их предателями, трусами и т. д. Сыновья, опасаясь, как бы он не лишил их наследства, решают во всем ему потакать. Одна из «барынь» сказала старику, что мужи­ков приказано помещикам снова вернуть. Старик обрадовался, велел служить молебен, звонить в колокола. Наследники уговари­вают крестьян ломать комедию. Но были и такие, которых и уго­варивать не пришлось. Один, Ипат, сказал: «Балуйтесь вы! А я князей Утятиных холоп — и весь тут сказ!» Ипат с умилением вспоминает, как князь запрягал его в телегу, как выкупал в про­руби — в одну прорубь кунал, в другую вытаскивал и тут же давал водки, как посадил его на козлы играть на скрипке. Лошадь спотк­нулась, Ипат упал, сани переехали его, князь уехал. Но через не­которое время вернулся — Ипат до слез был благодарен князю, что не оставил его замерзать. Постепенно все соглашаются на обман — делать вид, будто крепостное право не отменено, только Влас отка­зывается быть бурмистром. Тогда бурмистром быть вызывается Клим Лавин:

Бывал в Москве и в Питере,

В Сибирь езжал с купечеством,

Жаль, не остался там!

Умен, а грош не держится,

Хитер, а попадается Впросак!

Бахвал мужик! Каких-то слов особенных Наслушался: Атечество,

Москва первопрестольная,

Душа великорусская.

«Я — русский мужичок!» —

Горланил диким голосом

И, кокнув в лоб посудою, Пил залпом полуштоф!

У Клима совесть глиняна,

А бородища Минина,

Посмотришь, так подумаешь,

Что не найти крестьянина

Степенней и трезвей.

Пошли старые порядки. Старый князь ходит по вотчине, распо­ряжается, крестьяне за его спиной смеются. Князь отдает глупые приказы: узнав, что у одной вдовы развалился дом, и она пробива­ется подаянием, приказывает поправить дом и женить ее на сосед­ском Гавриле; впоследствии оказывается, что вдове под семьдесят, а «жениху» — шесть лет. Только мужик Агап Петров не хотел подчиняться старым порядкам, и когда его помещик застал за во­ровством леса, высказал Утятину все прямо, назвал его шутом гороховым и т. д. Утятина хватил второй удар. Но надежды наслед­ников и на этот раз не оправдались: старик очнулся и стал требо­вать наказания бунтовщика — публичной порки. Наследники на­чинают уговаривать Агапа, уговаривают всем миром, Клим сутки с ним пил, потом, уговорив, повел на барский двор. Старый князь не может ходить — сидит на крыльце. Агапа отвели на конюшню, поставили перед ним штоф вина, попросили погромче кричать. Тот кричал так, что даже Утятин сжалился. Пьяного Агапа отнесли домой. Но вскоре он умер: «Клим бессовестный сгубил его, анафе­ма, винищем!»

Утятин в это время сидит за столом — вокруг угодливая челядь, лакеи мух отгоняют, все во всем поддакивают. У крыльца стоят крестьяне. Все ломают комедию, внезапно один мужик не выдер­живает — смеется. Утятин вскакивает, требует наказания бунтов­щика. Но засмеявшийся мужик — «богатый питерщик», приехал на время, местные порядки на него не распространяются. Крестья­не уговаривают кого-нибудь из странников повиниться. Те отпира­ются. Спасает всех бурмистрова кума — бросается в ноги барину, говорит, что рассмеялся ее сын — мальчишка несмышленый. Утя­тин успокаивается. Пьет шампанское, балагурит, «красивых снох пощипывает», приказывает музыкантам играть, заставляет снох и сыновей плясать, осмеивает их. Одну из «барынь» принуждает петь, засыпает. Его уносят. Клим говорит, что ни за что бы не взялся за такое дело, если бы не знал, что «последыш» куражится по его воле. Влас возражает, что еще совсем недавно все это было всерьез, а «не в шутку и за денежки». Здесь приходит известие, что Утятин умер — новый удар хватил как раз после еды. Крестьяне с облегчением вздохнули. Но радость их была преждевременна:

Со смертию Последыша

Пропала ласка барская:

Опохмелиться не дали

Гвардейцы вахлакам!

А за луга поемные

Наследники с крестьянами

Тягаются доднесь.

Влас за крестьян ходатаем,

Живет в Москве... был в Питере...

А толку что-то нет!

Часть 3
Крестьянка

«Не все между мужчинами отыскивать счастливого, пощупаем- ка баб!» — решают странники. Им советуют пойти в село Клин и спросить Корчагину Матрену Тимофеевну, которую все прозвали «губернаторша». Странники приходят в село:

Что ни изба — с подпоркою,

Как нищий с костылем;

А с крыш солома скормлена Скоту.

Стоят, как остовы, Убогие дома.

В воротах странникам встречается лакей, который объясняет, что «помещик за границею, а управитель при смерти». Какие-то мужики ловят в реке мелкую рыбу, жалуются, что раньше рыбы было больше. Крестьяне и дворовые растаскивают кто что может:

Один дворовый мучился

У двери: ручки медные

Отвинчивал; другой

Нес изразцы какие-то...

Седой дворовый предлагает купить странникам заграничные книги, злится, что они отказываются:

На что вам книги умные?

Вам вывески питейные

Да слово «воспрещается»,

Что на столбах встречается,

Достаточно читать!

Странники слышат, как красивый бас поет песню на непонят­ном языке. Оказывается, «певец Ново-Архангельской, его из Малороссии сманили господа. Свезти его в Италию сулились, да уехали». Наконец странники встречают Матрену Тимофеевну.

Матрена Тимофеевна

Осанистая женщина,

Широкая и плотная,

Лет тридцати осьми.

Красива; волос с проседью,

Глаза большие, строгие,

Ресницы богатейшие,

Сурова и смугла.

Странники рассказывают, почему отправились в путь, Матрена Тимофеевна отвечает, что ей некогда рассказывать о своей жизни — надо жать рожь. Странники обещают помочь ей убрать рожь, Матрена Тимофеевна «стала нашим странникам всю душу открывать».

Глава 1
До замужества

Мне счастье в девках выпало:

У нас была хорошая, Непьющая семья.

За батюшкой, за матушкой,

Как у Христа за пазухой, Жила я...

Было много веселья, но и много работы. Наконец «выискался суженый»:

На горе — чужанин!

Филипп Корчагин — питерщик,

По мастерству печник.

Отец подгулял со сватами, пообещал выдать дочку. Матрена не хочет идти за Филиппа, тот уговаривает, говорит, что не станет обижать. В конце концов Матрена Тимофеевна соглашается.

Глава 2
Песни

Матрена Тимофеевна попадает в чужой дом — к свекрови и свекру. Повествование время от времени прерывается песнями о тяжелой доле девушки, вышедшей замуж «в чужую сторонку».

Странники спрашивают: «Уж будто не колачивал?» Матрена Тимофеевна отвечает, что только один раз, когда приехала сестра мужа и он попросил дать ей башмаки, а Матрена Тимофеевна за­мешкалась. На Благовещенье Филипп опять уходит на заработки, а на Казанскую у Матрены родился сын, которого назвали Демуш­кой. Жизнь в доме родителей мужа стала еще трудней, но Матрена терпит:

Что ни велят — работаю,

Как ни бранят — молчу.

Из всей семейки мужниной

Один Савелий, дедушка,

Родитель свекра-батюшки, Жалел меня...

Матрена Тимофеевна спрашивает странников, рассказывать ли про деда Савелия, те готовы слушать.

Глава 3

Савелий, богатырь святорусский

Однажды Матрена спрашивает у Савелия, за что его зовут клей­меным и каторжным. Дед рассказывает ей свою жизнь. В годы его молодости крестьяне его деревни тоже были крепостные, «да толь­ко ни помещиков, ни немцев-управителей не знали мы тогда. Не правили мы барщины, оброков не платили мы, а так, когда рассу­дится, в три года раз пошлем». Места были глухие, и никто туда по чащобам да болотам не мог добраться. «Помещик наш Шалаш­ников через тропы звериные с полком своим — военный был — к нам подступиться пробовал, да лыжи повернул!» Тогда Шалашников присылает приказ — явиться, но крестьяне не идут. Нагряну­ла полиция (была засуха) — «мы дань ей медом, рыбою», когда приехала в другой раз — «шкурами звериными», а на третий раз — ничего не дали. Обули старые лапти, дырявые армяки и пошли к Шалашникову, который стоял с полком в губернском городе. Пришли, сказали, что оброку нет. Шалашников велел их пороть. Шалашников порол крепко, пришлось «онучи распороть», достать деньги и поднести пол шапки «лобанчиков» (полуимпери­алов). Шалашников сразу утих, даже выпил вместе с крестьянами. Те двинулись в обратный путь, два старика смеялись, что домой зашитые в подкладке несут сторублевые бумажки.

Скоро приходит уведомление, что Шалашников убит под Вар­ной.

Немец, Христиан Христианин Фогель, тем временем вошел в доверие к крестьянам, говорит: «Если не можете платить, то рабо­тайте» . Те интересуются, в чем работа. Тот отвечает, что желатель­но окопать канавками болото, вырубить, где намечено, деревья. Крестьяне сделали, как он просил, видят — получилась просека, дорога. Спохватились, да поздно.

Такое житье продолжалось восемнадцать лет. Немец построил фабрику, велел рыть колодец. Его рыли девять человек, в том числе Савелий. Поработав до полудня, решили отдохнуть. Тут и появился немец, начал ругать крестьян за безделье. Крестьяне спихнули немца в яму, Савелий крикнул «Наддай!», и Фогеля жи­вьем закопали. Дальше была «каторга и плети предварительно; не выдрали — помазали, плохое там дранье! Потом... бежал я с катор­ги... Поймали! Не погладили и тут по голове».

Глава 4
Демушка

Матрена родила сына, но свекровь недовольна тем, что сноха из-за ребенка стала мало работать, настояла на том, чтобы Матрена оставила сына у дедушки. «Запугана, заругана, перечить не посме­ла я, оставила дитя». Пока сын у деда, Матрена жнет вместе со всеми рожь. Внезапно появляется дед, просит у нее прощения и говорит, что не доглядел за ребенком: «Заснул старик на солныш­ке, скормил свиньям Демидушку придурковатый дед!» Матрена в горе плачет, обвиняет деда. Но беда этим не кончилась:

Господь прогневался, Наслал гостей непрошеных, Неправедных судей!

В деревню приезжают становой, доктор, полиция, обвиняют Матрену в том, что она намеренно вместе с бывшим каторжником дедом Савелием убила ребенка. Лекарь делает вскрытие, несмотря на мольбы Матрены «без поругания честному погребению ребеноч­ка предать». Матрена плачет, умоляет не делать этого, ее объявля­ют сумасшедшей. Дед Савелий говорит, что ее сумасшедствие со­стоит в том, что

... к начальству кликнули,

Пошла... а ни целковика,

Ни новины (домотканый холст), пропащая,

С собой и не взяла!

Демушку хоронят в закрытом гробу. Матрена в отчаянии, дед Савелий ее утешает, говорит, что ее сын теперь в раю. На воскли­цание Матрены, почему за них ни бог, ни царь не вступится, Саве­лий отвечает: «Высоко бог, далеко царь» — призывает ее терпеть.

Глава 5
Волчица

После смерти Демушки Матрена была «сама не своя», не могла работать. Свекор надумал «поучить» ее вожжами, Матрена покло­нилась ему в ноги и попросила: «Убей!» Свекор отступил. Матрена день и ночь находилась на могиле сына. К зиме приехал муж. Дед Савелий после смерти Демушки «шесть дней лежал безвыходно, потом ушел в леса. Так пел и плакал дедушка, что лес стонал! А осенью ушел на покаяние в Песочный монастырь». У Матрены каждый год рождается по ребенку. Но через три года опять пошли беды: у Матрены умерли родители. Она идет на могилку сына — поплакать, там встречает деда Савелия, который пришел из монас­тыря помолиться за «Дему бедного, за все страдное русское крес­тьянство». Недолго прожил дедушка.          

Перед смертью дед подтрунивал над домашними, говорил:

Мужчинам три дороженьки:

Кабак, острог да каторга,

А бабам на Руси

Три петли: шелку белого,

Вторая — шелку красного,

А третья — шелку черного,

Любую выбирай!

Минуло четыре года. Матрена со всем смирилась:

За всех, про всех работаю, —

С свекрови, с свекра пьяного,

С золовушки бракованной

Снимаю сапоги...

Однажды в село приходит странница-богомолка, она говорит речи о спасении души, будит селян по праздникам к заутрени, а потом требует от матерей, чтобы они не кормили грудных младен­цев по постным дням. Младенцы кричат, матери слезами залива­ются — так ребенка жалко, но божеского наказания боятся. Мат­рена Тимофеевна не послушалась богомолки. «Да, видно, бог про­гневался», — замечает Матрена Тимофеевна. Когда ее сыну Федо­ту исполнилось восемь лет, его послали стеречь овец. Однажды приводят Федота и говорят, что он «скормил» овцу волку. Федот рассказывает, что он сидел на пригорке, как вдруг появилась ог­ромная отощавшая волчица. 

Анализ глав «Поп», «Сельская ярмонка», «Пьяная ночь»

Главы поэмы Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» не только открывают разные стороны жизни России: в каждой главе мы смотрим на эту жизнь глазами представителей разных сословий. И рассказ каждого из них, как к центру, обращается к «царству мужицкому», обнаруживая разные стороны народной жизни – его быта, труда, раскрывая народную душу, народную совесть, народные чаяния и стремления. Если воспользоваться выражением самого Некрасова, крестьянина мы «меряем» разной «мерочкой» – и «господской», и его собственной. Но параллельно, на фоне создающейся в поэме величественной картины жизни российской империи развивается внутренний сюжет поэмы – постепенный рост самосознания героев, их духовное пробуждение. Наблюдая происходящее, разговаривая с самыми разными людьми, мужики учатся отличать подлинное счастье от мнимого, иллюзорного, они находят ответ на вопрос, «кто всех святей, кто всех грешней». Характерно, что уже в первой части герои выступают и в роли судей, причем именно им принадлежит право определить: кто из называющих себя счастливыми по-настоящему счастлив. Это – сложная нравственная задача, требующая от человека обладания собственными идеалами. Но не менее важно отметить, что странники все чаще оказываются «затерянными» в толпе крестьян: их голоса как бы сливаются с голосами жителей других губерний, всего крестьянского «мира». И уже «миру» принадлежит веское слово в осуждении или оправдании счастливых и несчастливых, грешников и праведников. 

Отправляясь в странствие, крестьяне ищут того, кому «вольготно-весело живется на Руси». Эта формула предполагает, вероятно, свободу и праздность, неразделимые для мужиков с богатством и знатностью. Первому же из встреченных возможных счастливцев – попу они задают вопрос: «Скажи ж ты нам по-божески: / Сладка ли жизнь поповская? / Ты как – вольготно, счастливо / Живешь, честной отец?..» Синонимом «счастливой» жизни для них выступает «сладкая» жизнь. Этому неопределенному представлению поп противополагает свое понимание счастья, которое мужики разделяют: «В чем счастие по-вашему? / Покой, богатство, честь – / Не так ли, други милые?» / Они сказали: так...». Можно предположить, что многоточие (а не восклицательный знак или точка), поставленное после мужицких слов, означает паузу – мужики раздумывают над поповскими словами, но и принимают их. Л. А. Евстигнеева пишет о том, что определение «покой, богатство, честь» чуждо народному представлению о счастье. Это не совсем так: некрасовские герои действительно приняли это понимание счастья, согласились с ним внутренне: именно эти три слагаемых – «покой, богатство, честь» будут для них основой для суждения о попе и помещике, Ермиле Гирине, для выбора между многочисленными счастливцами, которые объявятся в главе «Счастливые». Именно потому, что поповская жизнь лишена и покоя, и богатства, и чести, мужики и признают его несчастливым. Выслушав жалобы попа, они поняли, что его жизнь вовсе не «сладкая». Свою досаду они вымещают на Луке, убеждавшем всех в «счастье» попа. Ругая его, они и вспоминают все доводы Луки, доказывавшего поповское счастье. Слушая их брань, мы понимаем, с чем же они отправлялись в путь, что же они почитали «хорошей» жизнью: для них это сытая жизнь:

Что, взял? башка упрямая!
Дубина деревенская!
Туда же лезет в спор! <...>
Три года я, робятушки,
Жил у попа в работниках,
Малина – не житье!
Попова каша – с маслицом,
Попов пирог – с начинкою,
Поповы щи – с снетком! <...>
Ну, вот тебе хваленое,
Поповское житье!

Уже в рассказе попа проявилась одна важная особенность повествования. Рассказывая о своей жизни, о личном неблагополучии, каждый встреченный мужиками возможный «кандидат» в счастливые будет рисовать широкую картину российской жизни. Так создается образ России – единого мира, в котором жизнь каждого сословия оказывается зависимой от жизни всей страны. Только на фоне народной жизни, в тесной связи с ней становится понятно и объяснимо неблагополучие самих героев. В рассказе попа открываются прежде всего темные стороны жизни крестьянина: поп, исповедуя умирающих, становится свидетелем самых горестных минут в жизни крестьянина. От попа же мы узнаем, что и в богатые урожаем годы, и в голодные годы – никогда не бывает легкой жизнь крестьянина:

Угоды наши скудные,
Пески, болота, мхи,
Скотинка ходит впроголодь,
Родится хлеб сам-друг,
А если и раздобрится
Сыра земля-кормилица,
Так новая беда:
Деваться с хлебом некуда!
Припрет нужда – продашь его
За сущую безделицу,
А там – неурожай!
Тогда плати втридорога,
Скотинку продавай!

Именно поп затрагивает одну из самых трагических сторон народной жизни – важнейшую тему поэмы: горестное положение русской женщины-крестьянки, «печальницы, кормилицы, поилицы, рабыни, богомолицы и труженицы вечной». 

Можно отметить и такую особенность повествования: в основе каждого рассказа героев о его жизни лежит антитеза: прошлое – настоящее. При этом, герои не просто сравнивают разные этапы своей жизни: человеческая жизнь, счастье и несчастье человека всегда связаны с теми законами – социальными и нравственными, по которым идет жизнь страны. Герои нередко и сами делают широкие обобщения. Так, например, поп, рисуя нынешнее разорение – и помещичьих усадеб, и крестьянской жизни, и жизни священников, говорит:

Во время недалекое
Империя российская
Дворянскими усадьбами
Была полным-полна <...>
Что свадеб там игралося,
Что деток нарождалося
На даровых хлебах! <...>
А ныне уж не то!
Как племя иудейское,
Рассеялись помещики
По дальней чужеземщине
И по Руси родной.

Та же антитеза будет характерна и для рассказа Оболта-Оболдуева о помещичьем житье-бытье: «Теперь не та уж Русь!» – скажет он, нарисовав картины прошлого благополучия и нынешнего разорения дворянских семей. Та же тема будет продолжена и в «Крестьянке», начинающейся с описания разрушаемой дворовыми прекрасной помещичьей усадьбы. Прошлое и настоящее будут противопоставлены и в рассказе о Савелии, богатыре святорусском. «А были благодатные / Такие времена» – вот пафос рассказа самого Савелия о его молодости и прежней жизни Корежины. 

Но авторская задача явно не заключается в том, чтобы воспеть утраченное благоденствие. И в рассказе попа, и в рассказе помещика, особенно в рассказах Матрены Тимофеевны лейтмотивом проходит мысль, что основа благополучия – великий труд, великое терпение народное, та самая «крепь», которая принесла столько горя народу. «Даровые хлеба», даром достававшийся помещикам хлеб крепостных крестьян – источник благополучия России и всех ее сословий – всех, кроме крестьянского.

Тягостное впечатление от поповского рассказа не исчезает даже в главе, описывающей сельский праздник. Глава «Сельская ярмонка» открывает новые стороны народной жизни. Глазами крестьян мы смотрим на нехитрые крестьянские радости, видим пеструю и пьяную толпу. «Слепой народ» – это некрасовское определение из поэмы «Несчастные» в полной мере передает суть нарисованной автором картины народного праздника. Толпа крестьян, протягивающих кабачникам шапки за штоф водки, пьяный крестьянин, вываливший в канаву целый воз с товаром, Вавилушка, пропивший все деньги, мужики-офени, покупающие для продажи крестьянам «картиночки» с важными генералами и книжки «про милорда глупого», – все эти, и печальные, и смешные сцены свидетельствуют о нравственной слепоте народа, его невежестве. Пожалуй, только один светлый эпизод отмечен автором в этом празднике: всеобщее сочувствие к судьбе Вавилушки, пропившего все деньги и горюющего, что не принесет внучке обещанного подарка: «Народ собрался, слушает, / Не смеючись, жалеючи; / Случись, работой, хлебушком / Ему бы помогли, / А вынуть два двугривенных, / Так сам ни с чем останешься». Когда же ученый-фольклорист Веретенников выручает бедного мужика, крестьяне «так были разутешены, / Так рады, словно каждого / Он подарил рублем». Сострадание чужой беде и способность радоваться чужой радостью – душевная отзывчивость народа – все это предвещает будущие авторские слова о золотом сердце народном. 

Глава «Пьяная ночь» продолжает тему «великой жажды православной», безмерности «русского хмеля» и рисует картину дикого разгула в ночь после ярмарки. Основа главы – многочисленные диалоги разных не видимых ни странникам, ни читателям людей. Вино сделало их откровенными, заставило говорить о самом больном и сокровенном. Каждый диалог можно было бы развернуть в историю человеческой жизни, как правило, несчастливой: нищета, ненависть между самыми близкими людьми в семье – вот что открывают эти разговоры. Этим описанием, рождавшем в читателе ощущение, что «нет меры хмелю русскому», первоначально и заканчивалась глава. Но автор не случайно пишет продолжение, делая центром главы «Пьяная ночь» не эти тягостные картины, а разговор-объяснение Павлуши Веретенникова, ученого-фольклориста, с крестьянином Якимом Нагим. Также не случайно собеседником ученого-фольклориста автор делает не «мастерового», как было в первых набросках, а именно крестьянина. Не сторонний наблюдатель, а сам крестьянин дает объяснение происходящему. «На мерочку господскую крестьянина не мерь!» – звучит голос крестьянина Якима Нагого в ответ Веретенникову, попрекнувшему крестьян за то, что «пьют до одурения». Народное пьянство Яким объясняет теми страданиями, которые без меры отпущены крестьянам:

Нет меры хмелю русскому,
А горе наше меряли?
Работе мера есть? <...>
А что глядеть зазорно вам,
Как пьяные валяются,
Так погляди поди,
Как из болота волоком
Крестьяне сено мокрое,
Скосивши, волокут:
Где не пробраться лошади,
Где и без ноши пешему
Опасно перейти,
Там рать-орда крестьянская
По кочам, по зажоринам
Ползком-ползет с плетюхами, –
Трещит крестьянский пуп!

Исполнен противоречия образ, которым пользуется Яким Нагой в определении крестьян, – рать-орда. Рать – воинство, крестьяне – ратники-воители, герои – этот образ пройдет через всю некрасовскую поэму. Мужики, труженики и страдальцы, осмысляются автором как защитники России, основа ее богатства и стабильности. Но крестьяне – и «орда», сила непросветленная, стихийная, слепая. И эти темные стороны в народной жизни также открываются в поэме. Пьянство спасает крестьянина от горестных дум и от гнева, накопившегося в душе за долгие годы страданий и несправедливостей. Душа крестьянина – «туча черная», предвещающая «грозу», – этот мотив будет подхвачен в главе «Крестьянка», в «Пире на весь мир». Но душа крестьянская – и «добрая»: гнев ее «вином кончается».

Противоречия русской души и далее открываются автором. Сам образ Якима исполнен таких противоречий. Многое объясняет в этом крестьянине любовь к «картиночкам», что он купил сыну. Автор не детализирует, какими «картиночками» любовался Яким. Вполне может быть, что там нарисованы были все те же важные генералы, что и на картинках, описанных в «Сельской ярмонке». Некрасову важно подчеркнуть только одно: во время пожара, когда люди спасают самое дорогое, Яким спасал не накопленные им тридцать пять рублей, а «картиночки». И жена его спасала – не деньги, а иконы. То, что дорого было крестьянской душе, оказалось важнее того, что нужно для тела. 

Рассказывая о своем герое, автор не стремится показать уникальность, особенность Якима. Напротив, акцентируя в описании своего героя природные образы, автор создает портрет-символ всего русского крестьянства – пахаря, за долгие годы сроднившегося с землей. Это и придает словам Якима особенную весомость: мы воспринимаем его голос как голос самой земли-кормилицы, самой крестьянской Руси, зовущей не к осуждению, но к состраданию:

Грудь впалая, как вдавленный
Живот; у глаз, у рта
Излучины, как трещины
На высохшей земле;
И сам на землю-матушку
Похож он: шея бурая,
Как пласт, сохой отрезанный,
Кирпичное лицо,
Рука – кора древесная.
А волосы – песок.

Глава «Пьяная ночь» завершается песнями, в которых сильнее всего и сказалась народная душа. В одной из них поется «про Волгу матушку, про удаль молодецкую, про девичью красу». Песня о любви и молодецкой силе и воле растревожила крестьян, прошла «по сердцу по крестьянскому» «огнем-тоской», заставила плакать женщин, а в сердцах странников вызвала тоску по дому. Так, пьяная, «веселая и ревущая» толпа крестьян на глазах читателей преображается, и открывается в сердцах и душах людей задавленная работой и вином тоска по воле и любви, по счастью.

Анализ главы «Счастливые»

В главе «Счастливые» на пути у мужиков появится толпа мужиков и баб. Многие из встретившихся крестьян объявляют себя «счастливыми», но не с каждым соглашаются мужики. Исследователи поэмы «Кому на Руси жить хорошо» отметили важную особенность в этом перечне «счастливых» – в целом они представляют разные мужицкие «профессии», их рассказы открывают «почти все стороны жизни трудовых масс: здесь и солдат, и каменотес, и рабочий, и крестьянин-белорус и т. д.». В этом эпизоде странники уже сами выступают в роли судей: не их нужно убеждать, кто счастлив, а кто нет, – они решают этот вопрос самостоятельно. И потому они посмеялись над «дьячком уволенным», уверявшим, что счастье – «в благодушестве», в приятии малой радости; посмеялись над бабой старой, «счастливой» тем, что «у нее по осени / Родилось реп до тысячи / На небольшой гряде». Пожалели старого солдата, считающего счастьем, что он «смерти не дался», побывав в двадцати сражениях. Уважили могучего каменотеса, убежденного в том, что счастье – в силушке, да все же не согласились с ним: «<...> а не будет ли / Носиться с этим счастием / Под старость тяжело?..» Не случайно сразу же следует и рассказ мужика-богатыря, потерявшего и свою силу, и здоровье на тяжелой работе и вернувшегося на родину умирать. Сила, молодость и здоровье – ненадежные основания для счастья. Не приняли некрасовские крестьяне и «счастье» охотника на медведей, радующегося, что он не погиб, а всего лишь ранен в схватке со зверем, не признают счастье белоруса, вдоволь получавшего «хлебушка». С позором прогнали они лакея князя Переметьева, видевшего счастье в своем лакействе. Но счастье Ермилы Гирина и им, и многим свидетелям этих бесед кажется весьма оправданным. 

История Ермилы Гирина не случайно занимает центральное место в главе. Его история и поучительна, и действительно заставляет поверить в то, что мужик может быть счастливым. В чем счастье Ермилы Гирина? Родом из мужиков, он умом и трудом заработал деньги, сначала держал «сиротскую мельницу», потом, когда ее решили продать, – задумал купить. Обманутый подъячими, Ермил не привез деньги на торг, да выручили мужики, знавшие честность Гирина: по копеечке собрали «мирскую казну». «Мир» доказал свою силу, свою способность противостоять неправде. Но «мир» помог Гирину потому, что всем была известна его жизнь. И другие истории из жизни Ермила Ильича подтверждают его доброту и порядочность. Единожды согрешивший, отправивший вместо родного брата в солдаты сына вдовы, Ермил покаялся перед народом, готовый принять любое наказание, любой позор:

Пришел и сам Ермил Ильич,
Босой, худой, с колодками,
С веревкой на руках,
Пришел, сказал: «Была пора,
Судил я вас по совести,
Теперь я сам грешнее вас:
Судите вы меня!»
И в ноги поклонился нам,
Ни дать, ни взять юродивый <...> 

Путешествие мужиков могло бы завершиться встречей с Ермилом Гириным. Его жизнь отвечает народному пониманию счастья и включает в себя: спокойствие, богатство, почет, добытый честностью и добротой:

Да! был мужик единственный!
Имел он все, что надобно
Для счастья: и спокойствие,
И деньги, и почет,
Почет завидный, истинный,
Не купленный ни деньгами,
Ни страхом: строгой правдою,
Умом и добротой!

Но Некрасов не случайно заканчивает главу рассказом о несчастье счастливого Гирина. «Если бы Некрасов, – справедливо полагает Б. Я. Бухштаб, – хотел признать счастливым человека типа Гирина, он мог бы не вводить тюремной ситуации. Конечно, Некрасов хочет этим эпизодом показать, что счастью на Руси препятствует угнетение народа, так или иначе лишающее счастья сочувствующих народу людей <...>. Счастье купца, нажившего – пусть и законным путем – изрядный капитал, пусть и порядочного, доброго человека – это не то счастье, которое могло разрешить спор странников, потому что это счастье не в том понимании, какое хочет внушить читателю поэт». Можно предположить и еще одно основание для такого финала главы: Некрасов хотел показать недостаточность всех этих слагаемых для счастья. Счастье одного человека, особенно честного, невозможно на фоне всеобщего несчастия.

Анализ главы «Помещик»

Было бы неверно говорить, что каждая встреча делает героев поэмы «Кому на Руси жить хорошо» мудрее. Так, встречая «барина кругленького» – помещика Оболта-Оболдуева, крестьяне ведут прежнюю речь:

Скажи ж ты нам по-божески,
Сладка ли жизнь помещичья?
Ты как – вольготно, счастливо,
Помещичек живешь?

Поведение и реакция странников на рассказ помещика свидетельствует о том, как трудно протекает процесс действительного освобождения – уже нравственного – русских крестьян: их робость перед помещиком, нежелание сидеть в его присутствии – все эти детали складываются в характеристику «деревенских русских людей», привыкших к тому, что они люди «низкого рода». 

В сущности, вся глава представляет собой «мерочку господскую» – здесь в основном представлено мнение помещика о помещичьем сословии и о крестьянах. И в то же время мужики – не безмолвные свидетели рассказа: не осмеливаясь возражать помещику, они вольны в своих мыслях. И эти мысли позволяют сопоставить «мерочку господскую» с «мерочкой крестьянской», увидеть оборотную сторону нарисованной Оболт-Оболдуевым идиллической жизни помещиков и крестьян при крепостном праве и одновременно постичь душу крестьянскую. 

Глава обнаруживает пропасть, сложившуюся за годы рабства: помещик и крестьяне говорят на разных языках, одно и то же событие ими воспринимается по-разному. То, что помещик считает «хорошим» для крестьянина, странникам не кажется «счастьем». У крестьян и помещика разное понимание и «почета», что и открывает разговор о родословной. Автор не случайно начинает разговор о «счастье» помещика с истории его рода. История предков Оболта-Оболдуева обнаруживает, при всем сатирическом заострении, реальные черты жизни России: вершители судеб крестьянских получали дворянство за умение потешить русского государя. «Почет» для помещика – древность рода, а не его подлинные заслуги перед государством, перед народом.

Слушая идиллический рассказ помещика о прошлом «благоденствии», крестьяне по-своему воспринимают это «благоденствие», особенно когда рассказ касается «вотчины». Они не спорят с помещиком, не возражают ему. Но переданные автором мысли мужиков обнаруживают подлинный смысл «идиллии», за которой стоят все те же унижения крестьян и насилие над их душами. Так, когда помещик рисует картину «духовного родства» помещиков и крестьян, вместе молившихся в господском доме во время «каждого почитаемого двунадесятого праздника», крестьяне, соглашаясь вслух, про себя недоумевают:

«Колом сбивал их, что ли, ты
Молиться в барский дом?..»

Что же составляло «счастье» помещика в еще недавней жизни? Первое, чем так гордится помещик, что называет он «почетом», – покорность крестьян и даже самой природы:

Пойдешь ли деревенькою –
Крестьяне в ноги валятся,
Пойдешь лесными дачами –
Столетними деревьями
Преклонятся леса! 

Его рассказ действительно убеждает: «жил он, как у Христа за пазухой»: праздники, охота, вольная и праздная жизнь составляли «счастливую» жизнь помещиков. Но «счастлив» был и народ, уверяет помещик. «Счастье» его, как полагает Оболт-Оболдуев, заключалось – в ласке помещика, в угождении помещику. Вспоминая о недавнем еще прошлом, когда он был безраздельным хозяином вотчины («Ни в ком противоречия, / Кого хочу – помилую, / Кого хочу – казню. / Закон – мое желание! / Кулак – моя полиция! <...>»), он искренне убежден, что прежде он «хорошо жил» со своею «вотчиной». 

Но «господская мерочка» не совпадает с крестьянской. Соглашаясь с тем, что «житье» помещика и впрямь было завидное, крестьяне-странники весьма скептически выслушивают его рассказы о «счастье» вотчины. Не случайно на вопрос Оболт-Оболдуева: «Так вот как, благодетели, / Я жил с моею вотчиной, / Не правда ль, хорошо?..», крестьяне в своем ответе «хорошей» признают только жизнь помещика: «Да было вам, помещикам, / Житье куда завидное, / Не надо умирать!» 

Однако нынешние несчастья помещика не кажутся странникам ни надуманными, ни смешными. За жалобами помещика действительно встает очень важная проблема российской жизни. Целые поколения русского дворянства, жившие за счет чужого, дарового труда, оказались абсолютно не способными к иной жизни. Оставшись хозяевами земли, но лишившись даровых рабочих, они и принадлежащую им землю воспринимают не как мать-кормилицу, а как «мачеху». Труд несовместим для них с «чувствами деликатными» и «гордостью». Перефразируя Некрасова, можно сказать, что «привычка и над помещиком сильна», – привычка к праздной жизни. И потому упреки устроителям реформы, звучащие из уст помещика, не столько смешны, сколько исполнены драматизма, – за ними определенное отношение к жизни, которое формировалось в течение столетий:

А если и действительно
Свой долг мы ложно поняли,
И наше назначение
Не в том, чтоб имя древнее,
Достоинство дворянское
Поддерживать охотою,
Пирами, всякой роскошью
И жить своим трудом,
Так надо было ранее
Сказать... Чему учился я?

Не случайно в центре главы – символическая картина колокольного похоронного звона. Похоронный звон по умершему крестьянину помещик воспринимает как прощание с помещичьей жизнью: «Звонят не по крестьянину! / По жизни по помещичьей / Звонят!.. Ой, жизнь широкая! / Прости – прощай навек! / Прощай и Русь помещичья!» И, что важно, эту драму помещика признают и крестьяне: их мыслями о всеобщем неблагополучии и завершается глава:

Порвалась цепь великая,
Порвалась – расскочилася:
Одним концом по барину,
Другим по мужику!..