Виктор Гюго. Отверженные. Часть 4. Стр.037
Через час, когда он лег спать, эта мысль к нему вернулась, и, засыпая, в тот неуловимый миг, когда мало-помалу мысль принимает форму сновидения, чтобы пронестись сквозь сон, подобно сказочной птице, превращающейся в рыбу, чтобы переплыть море, он пробормотал:
- В самом деле, это очень похоже на то, что рассказывает Рюбодьер о кобольдах. Не был ли это кобольд?
Глава четвертая
ВИДЕНИЕ МАРИУСА
Спустя несколько дней после того как "дух" посетил папашу Мабефа, однажды утром, в понедельник, - день, когда Мариус обычно брал взаймы у Курфейрака сто су для Тенардье, - Мариус опустил монету в сто су в карман и, прежде чем отнести ее в канцелярию тюрьмы, отправился "прогуляться", в надежде, что после прогулки работа у него будет спориться. Впрочем, это повторялось изо дня в день. Встав, он тотчас садился за стол, на котором лежала книга и лист бумаги, намереваясь состряпать какой-нибудь перевод, - как раз в это время он взялся перевести на французский язык знаменитый немецкий спор - контроверзы Ганса и Савиньи; он открывал Савиньи, открывал Ганса, прочитывал четыре строки, пытался перевести хотя бы одну и не мог; он видел звезду, сиявшую между ним и бумагой, и вставал. "Надо пройтись. Это меня оживит", - говорил он себе.
И шел на Жаворонково поле.
А там еще ярче сияла перед ним звезда, и еще тусклей становились Савиньи и Ганс.
Он возвращался домой, пытался снова взяться за работу, но безуспешно; ему не удавалось связать ни одной оборванной нити своих мыслей. Тогда он говорил: "3aвтpa я не выйду из дома. Это мешает мне работать". И выходил каждый день.
Он жил скорее на Жаворонковом поле, чем на квартире Курфейрака. Его настоящий адрес был таков: бульвар Санте, седьмое дерево от улицы Крульбарб.
В это утро он покинул седьмое дерево и сел на парапет набережной речки Гобеленов. Веселые солнечные лучи пронизывали свежую, распустившуюся, блестевшую листву.
Он думал о "ней". Постепенно его думы, обернувшись упреками, перекинулись на него самого; он с горечью размышлял о своей лени, об этом параличе души, о тьме, которая все сильнее сгущалась перед ним, так что он уже не видел и солнца.
Однако сквозь всепоглощающую меланхолию, сквозь грустную сосредоточенность, сквозь поток мучительных и неясных мыслей, которые не являлись даже монологом, настолько ослабела в нем способность к действию, - у него даже не было сил отчаиваться, - Мариус все же воспринимал явления внешнего мира. Он слышал, как позади него, где-то внизу, на обоих берегах речушки, прачки колотили белье вальками, а над головой, в ветвях вяза, пели и щебетали птицы. С одной стороны - шум свободы, счастливой беззаботности, крылатого досуга; с другой - шум работы. Эти веселые звуки навеяли на него глубокую задумчивость, и в этой задумчивости начали вырисовываться связные мысли.
Отдавшись этому восторженно-угнетенному состоянию, он вдруг услышал знакомый голос:
- А вот и он!
Он поднял голову и узнал несчастную девочку, которая пришла к нему однажды утром, - старшую дочь Тенардье, Эпонину; теперь ему было известно ее имя.